Новости

Россиянка пять лет ищет тело своего первенца

Жительница Новокузнецка Светлана уже более пяти лет пытается найти захоронение своего единственного сына, погибшего в роддоме. Женщина до сих пор не знает, был ли ребенок вообще похоронен или его тело утилизировали как «биоматериал».
 

Уголовное дело о смерти младенца и возможной халатности медиков возбудили еще в марте 2021 года, однако за это время никому не предъявили обвинений, а мать так и не получила ни документов, ни могилы, где могла бы оплакать сына. Женщина рассказала ИА Регнум, что ее несколько раз направляли по ложному следу на несуществующие могилы. Светлана уверена, что врачи Новокузнецкой клинической больницы № 1, которая в этом году уже попала в СМИ в связи с массовой гибелью новорожденных, «утилизировали» тело сына, пытаясь скрыть врачебную ошибку.

ГАУЗ КО «Новокузнецкая клиническая больница № 1» обрела трагическую известность в январе 2026 года, после того как в ее акушерском стационаре № 1 за новогодние праздники скончались девять новорожденных детей. Было возбуждено уголовное дело по статьям о причинении смерти по неосторожности и халатности (ч. 3 ст. 109, ч. 3 ст. 293 УК РФ), главврачу учреждения Виталию Хераскову было предъявлено обвинение, он находится под домашним арестом, следствие продолжается. Пациентки роддома рассказали, что и ранее в медучреждении годами истязали рожениц и детей, одна из собеседниц рассказала, как в медучреждении убили дочь ее сестры.

Трагедия еще одной жительницы Новокузнецка Светланы, потерявшей своего первенца, также произошла в стенах Новокузнецкой клинической больницы № 1. На момент событий ей было 39 лет.

«Тринадцать лет мечтали о ребенке, а потом начался кошмар»

Беременность для Светланы была долгожданной — вместе с мужем они шли к ребенку 13 лет. В 2020 году женщина забеременела и без проблем провела восемь месяцев беременности. К появлению первенца супруги готовились очень тщательно. Для сына покупали игрушки и обустраивали место в квартире. Будущая мама регулярно посещала врачей и следила за своим здоровьем. Врачи уверяли, что ребенок развивается хорошо и абсолютно здоров. До встречи с малышом оставалось совсем немного. Но в один из дней Светлана почувствовала себя плохо.

«Тринадцать лет мы мечтали о ребенке. Утром в пятницу я проснулась и поняла, что со мной что-то не так. Я приехала в женскую консультацию, у меня было высокое давление, измерили сердцебиение ребенка — 152 удара в минуту, сказали: «Всё нормально», дали препараты от давления, я их сразу приняла, госпитализацию или капельницу не предлагали даже, отправили домой», — вспоминает Светлана.

К вечеру будущей маме стало хуже, она обратилась в поликлинику по месту жительства. Там, по словам женщины, дежурный фельдшер объяснила ей, что ее смена уже подошла к концу и она готова уделить пациентке не больше пяти минут.

«Давление поднялось до 200 на 120, мне сделали укол магнезии прямо в кабинете и снова отпустили домой без госпитализации. Я говорю: у меня спина страшно болит, я не понимаю, что происходит. Мне отвечают: вы же беременная. Поставили магнезию и сказали: «Иди домой, давление больше не меряй», — вспоминает она.

Температура 39,5 и скорая, которая «не хотела ехать»

На следующий день, в воскресенье, состояние резко ухудшилось: за полчаса температура подскочила до 39,5, начался озноб. Муж вызвал скорую, но бригада, по словам Светланы, ехала несколько часов и по телефону убеждала, что «с такой температурой можно лежать дома».

«Ты ставишь градусник — там 37, через какое‑то время уже 38, потом 38,5, зубы стучат, вообще не понимаешь, что с тобой. Муж звонит в скорую, умоляет отвезти меня в роддом посмотреть ребенка», — говорит женщина.

Только к вечеру ее всё‑таки доставили во второе акушерское отделение ГАУЗ КО «Новокузнецкая клиническая больница № 1». Там Светлану приняла заведующая акушерским отделением.

«Она послушала и сказала: ребенок мертв»

По словам Светланы, в приемном отделении ей не сделали ни УЗИ, ни полноценной кардиотокографии, а лишь кратко «послушали» плод. После этого врач практически сразу заявила, что ребенок мертв.

«Меня положили, подкатили аппарат, что‑то послушали и сказали: ребенок мертв. Через три минуты врач скорой вышла к мужу и тоже сказала: не люблю это говорить, но ребенок мертв — и ушла. Сейчас я уже знаю, что КТГ должны были делать минимум 18 минут, а на восьмом месяце — не меньше двух часов, да еще и на фоне магнезии, но этого не было», — говорит Светлана.
 

Она вспоминает, что никакой попытки экстренного кесарева в первые полчаса после поступления не последовало, хотя позднее из материалов уголовного дела узнала: анализы крови уже тогда были плохими. К ночи ей сообщили, что ее состояние крайне тяжелое, а утром предложили собирать консилиум.

«Мне сказали: ты умираешь, мы тебя не спасем»

Утром Светлану подняли на третий этаж в реанимацию — пешком, несмотря на тяжелое состояние. Там ей впервые сделали УЗИ, специалист подтвердил, что ребенок погиб. Женщине объяснили, что она находится на грани жизни и смерти и шансов на благополучный исход у нее немного.

«Мне прямо сказали: ты умираешь, мы тебя не спасем. Проси родственников искать кровь. Я позвонила брату в Москву, он на громкой связи говорил: давайте перевезем в клинику, оплатим самолет. Врач сказала ему: она нетранспортабельна», — вспоминает Светлана.

В 11:20 ей провели кесарево сечение. Светлана утверждает, что вместо спинальной анестезии, как потом было записано в документах, ей сделали общий наркоз. Очнулась она только к 16:00, уже в реанимации.

«Когда я проснулась, спросила, где ребенок. Мне ответили: он мертвый, его увезли к патологоанатому. Сейчас я знаю, что в тот момент его еще не увозили. Четыре дня я провела в реанимации, ребенка мне не показали ни разу, на вскрытие не пригласили, хотя должны были. А посмертную экспертизу проводил один патологоанатом, что тоже является нарушением процедуры», — рассказывает женщина.

«Пятнадцать врачей два с половиной часа объясняли, что сама виновата»

После перевода из реанимации Светлана начала требовать выдать ей тело ребенка и документы. Она написала первое заявление в полицию прямо в больнице, но вместо ответа ее вызвали на «заседание», где, по словам женщины, присутствовали около 15 врачей и представитель областного минздрава.

«Я думала, что будет разговор один на один, мне объяснят, что произошло. А меня привели в актовый зал, я одна — и напротив меня человек пятнадцать в белых халатах. Два с половиной часа они надо мной откровенно издевались, говорили, что сама виновата, что ничего не добьюсь, что у них все схвачено. Я три раза пыталась уйти — не отпускали», — вспоминает Светлана.

Именно после этого, по ее словам, она решила идти «до конца» и добиваться возбуждения уголовного дела, сначала через местные правоохранительные органы, а потом уже через обращения в федеральные ведомства.

Борьба за уголовное дело

Первое заявление в Следственный комитет по Новокузнецку Светлана подала 26 ноября 2020 года. До марта 2021‑го, по ее словам, никакой реакции не было.

«Я писала повторные заявления, ходила в прокуратуру, на приемы. В какой‑то момент прямым обращением через открытые источники обратилась к руководству Следственного комитета, написала в Администрацию Президента. После того, как мне в очередной раз сказали, что дело не возбудят, я ночью позвонила на горячую линию. На следующий день уголовное дело всё‑таки возбудили», — говорит женщина.

Производство было возбуждено по статьям о неоказании помощи больному и халатности (по ст. 124 ч. 2, ст. 293 ч. 2 УК РФ), однако за пять лет следствия ни один из медиков так и не получил обвинения по существу.

«Я не видела ни тела, ни документов»

Главная боль Светланы — она ни разу не видела своего ребенка и не получила ни одного документа, подтверждающего место его захоронения.

«Меня оперировали под общим наркозом, четыре дня я лежала в реанимации. Потом мне сказали: ребенка уже отвезли, всё. 15 января 2021 года на заседании мне сообщили, что его якобы захоронили. Но где он, я до сих пор не знаю», — заявляет мать.

Сначала ей говорили, что тело находится у патологоанатома, потом — что идут «следственные мероприятия, перезахоронение пока невозможно», а затем — что ребенка уже похоронили как невостребованного.

Ложные могилы на Митинском кладбище

По словам Светланы, семье сообщили, что ребенок захоронен на Митинском кладбище Новокузнецка, на участке для невостребованных. Похоронная служба выдала справку с конкретным рядом и номером могилы, и женщина сразу поехала на кладбище.

«Мне дали номер захоронения, я выехала — а такого захоронения там нет. Я обратилась в Следственный комитет, они вызвали руководителя кладбища. Та сказала: извините, ошиблись, номер другой. Я поехала по второму номеру — такой могилы снова не оказалось, похожий номер был в следующем ряду. Потом дали третий номер, которого тоже нет», — рассказывает Светлана.
 

В одном из ответов следствия фигурирует вывод о том, что её сын, «предположительно», захоронен под определенным номером — со ссылкой на нынешнего директора кладбища, которая в момент предполагаемого захоронения там не работала и лишь «предположила» возможное место. При этом компания‑подрядчик, занимавшаяся захоронениями детей и невостребованных тел, была ликвидирована в 2024 году, а значит, найти конкретного ответственного сейчас практически невозможно.

«Я прошу эксгумацию, а мне годами отказывают»

Светлана уже несколько раз официально просила провести эксгумацию предполагаемой могилы, чтобы убедиться, что там действительно покоится ее ребенок.

«Следственные органы говорят: есть могила с таким‑то номером. Но на кладбище ее нет. Потом появляется «иное предположительное место захоронения», еще какой‑то номер на табличке. Я подаю одно ходатайство за другим об эксгумации — мне четыре раза подряд отказывают», — говорит женщина.

По ее словам, следствие даже выходило в суд с ходатайством об эксгумации, хотя решение должно было приниматься следователем, и обращаться в суды было совсем необязательно. Суд первой инстанции отказал, сославшись на то, что рядом есть другие захоронения и якобы «биоматериалы», которые поднимать нельзя. Апелляция поддержала отказ, а кассация указала, что вопрос вообще должен решаться следователем, а не судом.

«Я уверена, что моего ребенка там нет»

Светлана утверждает, что по фактическим параметрам ребенок физически не мог быть похоронен в той могиле, на которую указывают.

«Там три захоронения в одном месте, между ними расстояние — один паспорт. Дети, которые числятся рядом, по документам около 36–48 сантиметров. Мой сын туда с гробиком просто не помещается. Я считаю, что там никого нет. И чем дальше, тем больше уверена, что моего ребенка там нет, иначе зачем создавать мне столько сложностей, зачем тянуть время?» — говорит она.

Митинское кладбище, где якобы похоронили ее сына, тоже вызывает вопросы: это старый погост, который, по словам женщины, считался фактически закрытым и «замороженным» ещё в 1980‑х, основными рабочими кладбищами в городе являются другие.

«О существовании Митинского я узнала только из ответов похоронной службы. Обычно хоронят на двух других кладбищах, куда все ходят. Почему выбрали старое, почти неактуальное — для меня загадка. Туда давно не хоронили уже никого, только подзахоранивали родственников в старые могилы», — рассказывает Светлана.

«Я думаю, они пытаются скрыть ошибку врачей»

У женщины есть свои версии того, почему уже пять лет она ходит по кругу между следствием, судами, кладбищем и больницей.

«Я стараюсь не уходить с головой в эти мысли, чтобы не сойти с ума, но у меня три варианта. Первый — была ошибка врачей, и ее нужно скрыть. Второй, совсем сумасшедший, — что ребёнок остался жив. Третий связан с тем, что 28–30 недель — это стволовые клетки. Я в это верю на один процент, но не отбрасываю», — говорит она.

Главной и наиболее вероятной версией Светлана считает именно попытку скрыть возможную врачебную ошибку и уйти от ответственности за гибель ребенка и причиненные ей страдания.

«Пять лет я живу в этом аду и не могу уйти»

За годы борьбы Светлана практически перестала думать о чем‑то еще: все силы уходят на поиски правды и могилы сына.

«Я хотела ребенка, ребенка нет. Хотела закончить уголовное дело и переехать в другой регион делать ЭКО. Здесь после всего я не хочу лечиться. Но пока я не найду ребенка — тело или живого — я не уеду. Я просила: дайте мне его тело или покажите, что он жив. Сейчас у меня нет ни того, ни другого», — говорит она.

Ей 45 лет, она по‑прежнему хочет ребенка, но потеря первого сына и бесконечная тяжба со следствием и больницами отняли годы жизни и здоровье.

«Первые три года я вообще не понимала, где нахожусь. Просто уходила и ночами плакала. Сердце до сих пор болит. Но если я сейчас остановлюсь, виновные так и останутся безнаказанными, а тело моего ребенка так и не будет найдено», — признается женщина.

Светлана надеется, что дело будет изъято из региона и передано в центральный аппарат для проведения эксгумации и новой экспертизы, а ее пятилетние поиски наконец‑то приведут к ответу на главные вопросы: где ее сын и что с ним на самом деле произошло.