А вечером всё началось по новой, к прежним симптомам прибавилась рвота с кровью. Снова вызов скорой, Михаила Григорьевича увезли в больницу с подозрением на язву или гастрит, но обследование никаких проблем с желудком не выявило. Пациента перевели в другой корпус.

«Там та же самая история. Давайте поставим укол, понижающий давление, и — домой, — продолжает Татьяна Александровна. — А Мише совсем плохо. Я тогда настояла: „Давайте в больницу, давление не снижается, ничего не помогает“. С Сашей так получилось, уже боялась мужа потерять».

Начали делать капельницы, давление скакало с 200/100 до до 90/60.

7 мая Татьяна приехала к нему со старшим сыном. Муж спустился, улыбался, был веселый, сказал, что на следующий день его собираются выписывать.

Но уже на другой день снова плохо, а дальше день за днем становилось всё хуже и хуже: давление то падало, то подскакивало. Михаил измерял его сам, своим аппаратом, взятым из дома.

Когда 10 мая Татьяна приехала к мужу, он лежал под капельницей и был совсем слаб. Тут же сами всё измерили. Оказалось, давление понизили почти до критического: 59 на 39.

«Я говорю: „Ты врачу сказал, капельница ведь капает!“ Он: „Какому врачу? Никто не заходит! Я сам давление измеряю“. Я побежала по отделению, нашла медсестру: „Позовите врача, там пациент погибает“. Нашли врача, поставили уже другую капельницу. Вечером звоню ему: „Миша, какое давление?“ — „60 на 40“ (опять сам померил). „Ты врачу говоришь?“ — „Никто не заходил“. Я звоню в больницу, прошу помочь, они трубку бросают. В больницу так поздно не пропустит никто. Потом уже сказали мне, что в реанимацию везут».

А через два дня пациента перевели в обычную палату, хотя лучше не становилось. Тошнота и рвота не проходили, болело в груди, в области сердца, появилась какая-то непонятная икота. Михаилу Григорьевичу делали противорвотные уколы.

С мужем Татьяна была постоянно на связи. Она вспоминает последний разговор 15 мая на пустяковую бытовую тему: попросила его передать показания счетчиков. Муж всегда занимался этим сам, она назвала ему цифры.

Он всё сделал и еще сказал, что через пару дней его обещают выписать, хотя боли в груди не проходят.

На следующее утро около четырех часов Михаил Григорьевич умер.

Соседи по палате рассказали Татьяне, что накануне ночью Михаилу стало так плохо, что он не мог даже лежать. Вышел в пустой больничный коридор, сидел там один в кресле, его тошнило. Позже, когда начнутся проверки и судебные разбирательства, в объяснениях больницы будет указано, как пытались спасти пациента в реанимации. Но Татьяна Александровна уверена, что ее муж умер один в больничном коридоре.

В справке о смерти были указаны следующие причины: кардиомегалия, ишемическая кардиомиопатия и фибрилляция желудочков сердца. Не просто так Михаил жаловался на боли в области сердца. При этом, как говорит Татьяна, УЗИ сердца было назначено на 26 мая.

«Не дожил Миша до УЗИ… — со слезами говорит Татьяна Александровна. — Знаете, я понимаю, когда человек тяжело болен, когда чувствуешь опасность или если бы мы сами затянули с вызовом скорой. Но мы ведь вовремя обратились, и что получилось! Десять дней человек пролежал в больнице, и ему ничем не смогли помочь. Он же не при смерти приехал!»

До этого никаких проблем с сердцем у 74-летнего Михаила Григорьевича не было. В марте он прошел диспансеризацию, проблемы были только с давлением, всё остальное в норме.

Татьяна Александровна написала жалобу в страховую компанию с просьбой провести проверку и обратилась с иском в суд.
 

Страховая компания нашла многочисленные серьезные нарушения со стороны больницы Каменска-Уральского. Среди них то, о чём говорила вдова: отсутствует ежедневный контроль артериального давления — Михаил измерял его сам, записи врача не содержат информации об изменениях состояния пациента. Заведующий отделением и профильный специалист в реанимации не осмотрели его, когда переводили из реанимации в общую палату. Также нет никакой информации о динамике состояния: на каком вообще основании решили, что пациенту стало лучше?

И еще: клинический диагноз отсутствует, а окончательный диагноз не совпадает с предварительным, есть вероятность, что окончательный диагноз оформили задним числом после вскрытия. Также важный момент: проведенное лечение не соответствует требованиям клинических рекомендаций. Михаилу Григорьевичу не провели необходимые исследования, которые бы выявили, что начались осложнения на сердце: не сделали ЭХО-кардиографию (УЗИ сердца), кардиолог пациента не обследовал.

Позже судебно-медицинская экспертиза уже подробно описала все дефекты медпомощи. Суд обязал больницу выплатить вдове компенсацию — шестизначную сумму. Мы договорились ее не называть, потому что решение не вступило в силу. Но деньгами человека не вернуть. В таких ситуациях гражданские иски — единственный способ добиться хоть какой-то справедливости и узнать с помощью экспертизы, что произошло.

Михаил Григорьевич всю жизнь проработал на Синарском трубном заводе, был бригадиром, мастером, за несколько лет до пенсии его повысили до начальника смены. Вырастил двоих сыновей, хотя формально он был ребятам отчимом, но отношения были самыми родственными. Когда у старшего родился сын, Михаил также нянчился с внуком, а когда тот подрос, возил его на хоккейные тренировки, пока родители были на работе, был его преданным болельщиком.

С женой они прожили вместе 26 лет. Татьяна говорит, это были счастливые годы:

«Мне очень его не хватает. Мы всегда под ручку с ним ходили, так легче. По имени меня не называл, всегда только „солнышко“ — хоть в театре мы, хоть в магазине, хоть в поезде. Я, бывало, стеснялась этого. Такой заботливый был. После смерти Саши у меня много лет проблемы со сном. Я, бывает, уходила в другую комнату, чтобы не мешать. Он придет, проверит, укутает одеялом. За 26 лет мы ни разу не поссорились, не поругались.

Всё делали друг для друга. Вот сидим в комнате, кто-то говорит: „Может, по мороженке съедим?“ Тут же оба соскакиваем, то есть никто не сидит, не ждет, когда другой принесет. Оба хотим друг для друга что-то сделать. Таких, как он, просто не бывает. В магазине все спрашивали первое время: „Почему одна, вы же всегда вместе?“ В 2017 году я потеряла сына, а сейчас у меня две фотографии на полке: Саша и Миша».

Юрист из Каменска-Уральского Юлия Майорова, ставшая недавно депутатом городской думы, ведет медицинские споры, дела о врачебных ошибках с 2015 года. В 2018 году она представляла интересы родителей Александра Вдовина, Татьяны и Михаила. Тогда она вышла за рамки просто юриста, который предоставляет услуги.

Юлия публично озвучивала проблемы медицины в своем городе. Вместе со своими доверителями, которые потеряли близких из-за врачебных ошибок, она записывала видеообращения, писала жалобы, обращения в ведомства. И вот сейчас юрист защищала в суде интересы Татьяны Александровны, доказывая вину больницы.

— Конечно, за восемь лет у нас в городе многое изменилось в лучшую сторону: в плане технического оснащения, оборудования, условий работы наша городская больница шагнула вперед, — говорит нам Юлия. — Я же помню, как врачи жаловались мне тогда, что у них проблемы даже с медицинскими перчатками.

Но вот в этих конкретных случаях, в гибели отца и сына, дело не в технике. Тут исключительно человеческий фактор. Именно он чаще всего становится причиной трагедий. В случае с Сашей не сделали простых манипуляций, не взяли анализа крови, проигнорировали его жалобы. И с отцом Саши ситуация один в один похожа. Десять дней он провел в больнице, на его жалобы, ухудшение состояния никто не обращал внимания.

— Оборудование можно закупить, а на подобный «человеческий фактор» можно вообще повлиять?

— Можно ли повлиять на человеческое безразличие? Честный ответ: напрямую — почти нет. Безразличие — это не юридическая категория. Депутат не может заставить человека любить людей, но он может сделать безразличие заметным (через жалобы, суды, публичные разборы), сделать безразличие рискованным для карьеры (через отчеты, аттестации, репутацию), создать среду, где равнодушный врач не сможет спрятаться за общими фразами о нехватке оборудования.

Дело не в технике, а в людях. Как депутат я могу добиваться, чтобы каждый такой случай становился не «несчастным случаем», а предметом официального разбора. Это не гарантирует, что все врачи изменятся, но это меняет правила игры: безразличие перестает быть безопасным.

— Конкретные планы есть?

— Инициировать рассмотрение вопроса на заседании думы или в комитете социальной политики и здравоохранения. Пригласить на заседание главного врача, представителей управления здравоохранения, чтобы они публично отчитались о мерах по конкретным случаям. Вносить проекты нормативных актов: обязать городские медучреждения регулярно отчитываться перед думой о количестве жалоб и судебных решений по врачебным ошибкам.

Ввести в критерии оценки работы главврача не только «освоение оборудования», но и показатели по жалобам, по срокам реакции на ухудшение состояния пациентов. Рекомендовать проводить открытые разборы каждого судебного иска с участием депутатов и общественности. Ввести в городских больницах обязательный внутренний аудит жалоб: каждый случай, где пациент жаловался на ухудшение, а реакции не последовало, должен разбираться комиссией с участием представителя думы. Сделать публичной статистику по искам и решениям судов: сколько дел, какие отделения, какие исходы. Это дисциплинирует.

Предложить наставничество и переаттестацию для врачей, к которым есть повторяющиеся претензии. Не только по знаниям, но и по коммуникации. Надо добиться, чтобы главный врач на оперативных совещаниях не только говорил о планах, но и разбирал каждый конфликт с пациентом. Если это станет системой, «человеческий фактор» хотя бы перестанет быть незаметным. При этом надо поддерживать инициативы самих врачей, которые хотят работать по совести. Часто проблема не в том, что все равнодушны, а в том, что равнодушные не наказываются, а неравнодушные не поощряются, — считает Юлия Майорова.

Мы также отправили запрос в Минздрав Свердловской области с просьбой прокомментировать этот трагический случай.